Новая жизнь

гондола в ВенецииА началось все с того, что я повесила в новой спальне картину. На картине — Венеция. Точнее, маленький ее кусочек: черная, длинная, блестящая лаком гондола с трудом выворачивает из-за угла обшарпанного дома со стрельчатыми окнами и немедленно попадает в плен еще более узкого канала, зажатого стенами палаццо и закованного в кандалы мостов.

Довольно мрачная по колориту, но неизменно притягивавшая взгляд картина, висела прямо перед кроватью. И последним, что я видела засыпая, была темная рябь канала, горбатый мостик и манящий поворот на соседнюю улицу. Глаз все время силился проникнуть туда, разглядеть, что там, за поворотом? Воображение рисовало бесконечные ряды старых зданий со съеденной сыростью краской и старинными наддверными фонарями, каменные лесенки, уходящие прямо в серую воду, полосатые столбы для причаливания гондол.

Мое сознание засыпало и просыпалось под мерный плеск венецианской волны, жужжание моторных катеров и крики гондольеров. Что происходило со мной, когда сознание отключалось, не знаю. Достоверно знаю одно: пока я спала, винтики в механизме моей ленивой судьбы уже завертелись, а рычагом, приведшим его в движение, оказалась моя картина. Точнее сказать, мое решение купить ее и повесить перед глазами в спальне.

Искусство для меня всегда было дверью. Способом встать и выйти в другой мир, полный солнца, красоты, мысли. Мир, лишенный однообразия повседневности. Где ты сам выбираешь себе собеседников и учителей. Где свободно вступаешь в диалог с величайшими из великих. Но дверь эта всегда была виртуальной. И вдруг она распахнулась в реальность.

Через месяц после водворения картины на стене начали происходить чудеса. Иначе не назовешь. Издалека на мой электронный адрес стали приходить письма, где незнакомец средних лет и спортивного телосложения в самых высоких традициях жанра объяснялся мне в любви. Временами это весьма напоминало Петрарку и Данте периода «Новой жизни». Ни секунды не сомневаясь, что нарвалась на мистификацию, я однако же ответила на первое письмо. От скуки.

В последнее время монотонность и монохромность провинциальной жизни стали мне весьма досаждать. Объяснилось все просто. Он случайно наткнулся на сайт, посвященный культуре нашего края. Я была дизайнером этого сайта. В списке прочих сотрудников он нашел мое фото, имя, e-mail и рабочий адрес.

письма любвиИ началась захватывающая переписка. Если бы издать наши послания за первые два месяца, то «Новая Элоиза» Руссо осталась бы далеко позади и по объему (а этот роман в письмах насчитывает без малого 1600 страниц), и по качеству любовной прозы, местами переходившей в стихи.

На адрес организации, где я служила, приходили открытки, проштемпелеванные почтовыми службами разных стран — от Ирана до Брюсселя. Наша секретарша приносила их мне, растерянно улыбаясь и стараясь скрыть любопытство. Через два месяца я получила послание, просто ставившее меня перед фактом: он не может больше откладывать встречу и уже взял билет до Москвы, а оттуда — до нашей глуши. При этом указывалось, что если я не смогу с ним встретиться, то он хотел бы просто походить по улицам, где ходила я, и подышать одним со мной воздухом. Против этого довода я устоять не смогла.

Он приехал в мой северный город пятого декабря. И город был бы красив, если бы трещал мороз, а дома стояли по пояс в ослепительно сияющем снегу. Но впервые на моей памяти пятого декабря стеной шел дождь. Снега не было и в помине. Разливанные моря грязи и луж, шириной в Черное море, были единственным украшением нашего города. Не скрашивал впечатления даже монументальный древний собор и набережная, густо заставленная церквями. Но мы гуляли, держась за руки, в мокрых до колен джинсах и хлюпающих ботинках, и это был счастливейший день моей жизни.

На следующее утро, шестого декабря, в зимнем небе северного города встала радуга…

А потом были Париж, и готическая Прага, и кокетливая Вена, и вечный Рим, и вся праздничная Тоскана, и много, много. Но сначала — Венеция. И узкая, блестящая черным лаком гондола, и покрытая толстым слоем голубей площадь Святого Марка, и остров мертвых Сан-Микеле, и простая плита над могилой Иосифа Бродского с единственной надписью по-латыни: «Смерть — только начало»…

Спасибо за то, что решили поделиться записью:


Еще статьи

Вы можете оставить комментарий, или Трекбэк с вашего сайта.

Оставить комментарий

WordPress: 11.3MB | MySQL:79 | 0,174sec