Под колёсами любви

катастрофа любовьМой любимый писатель Михаил Михайлович Жванецкий, отвечая на вопросы ведущего Андрея Максимова в передаче «Дежурный по стране», как-то разразился отчаянным возгласом: «Что мы все время про катастрофы?! А как же любовь? Страсть?» Как хорошо, когда для человека любовь, тем более страсть, означают нечто прямо противоположное понятию «катастрофа». А как быть с теми, для кого нет страшнее катастрофы, чем любовь? Точнее, именно любовь стала жизненной катастрофой. Помните, как пел Бутусов:

Это знала Ева, это знал Адам -
Колёса любви едут прямо по нам.
И на каждой спине виден след колеи,
Мы ложимся, как хворост,
Под колёса любви.

И чувства, которые вызывает такая любовь, возможно описать только теми же словами, что и самые страшные мировые трагедии: невыносимая боль, отчаяние, ужас, растерянность, страх, страдание, тягостное ожидание, конец прежней жизни и боль, боль, боль, нескончаемая, мучающая, изматывающая боль. Не удивительно, что для прекращения этой боли многие, встретившие любовь-катастрофу, идут на самоубийство или просто умирают, не выдержав муки.

В студенческие времена, читая «Страдания юного Вертера», «Ромео и Джульетту», «Новую Элоизу», «Красное и черное» и другие, казавшиеся абсолютно неправдоподобными повествования о роковой страсти, изломавшей жизнь многим литературным персонажам, я всегда мысленно издевалась над подобными преувеличениями, пребывая в непоколебимой уверенности, что такого в реальной жизни не может быть, потому что не может быть никогда.

Причем я не просто голословно отрицала это явление, но постоянно находила массу фактов, убедительно доказывавших мою точку зрения и опровергавших всякие измышления и домыслы о любви с первого взгляда, ударе грома и блистании молний в момент судьбоносной встречи взглядов, отказ от собственных интересов во имя интересов любимого и даже (что казалось мне особенно невозможным и недопустимым!) о всепрощении, доходящем до полного забвения своей гордости.

К 23-м годам, не испытав никаких особых эмоций в связи с первойпоцелуй любовью, зато испытав большое разочарование в момент первого поцелуя («Стоило ли веками тратить тонны бумаги и чернил, дабы воспеть столь незначительное ощущение?! Воистину у людей проблемы с фантазией», — насмешливо думала я), я создала стройную, логичную и рационально-безупречную жизненную концепцию, которой намеревалась руководствоваться в дальнейшем. Коротко ее суть состояла в том, что я достаточно зрелая личность, чтобы продолжать ждать того, что называется «романтическими чувствами». Никаких собственно романтических чувств нет, а есть игра в эти самые чувства, целью которых является «приукрашение одной сомнительной правды», как верно заметил Лопе де Вега.

С каждым днем я находила все новые подтверждения своим мыслям, глядя на подруг и знакомых, молодых и зрелых, на их отношения с мужчинами, которых они называли или называют любимыми. Все эти отношения были далеки от нежной страсти, воспетой многочисленными деятелями всевозможных искусств.

Надо сказать, что я зашла довольно далеко в высокомерном презрении к бедным жертвам романтических иллюзий, почитая себя необыкновенно проницательной и тонко разбирающейся во всех хитросплетениях жизни особой. Но жизнь мудра. Она всегда учит зарвавшихся неофитов, в 20 лет считающих, что они познали все механизмы судьбы и видят вещи в единственно правильном свете. Они одни. И больше никто.

В моем случае жизнь выступила в роли маэстро Воланда, представляющего Иванушке-дурачку седьмое и самое надежное доказательство существования верной, вечной, настоящей любви со всеми ее романтическими, многократно описанными в стихах и прозе атрибутами. Со всем тем антуражем, который я безрассудно отрицала. Анализируя по прошествии полуторадесятков лет происшедшее со мной, не могу не поражаться наглядности данного мне урока. В том, что это был именно урок, и что он был преподан именно мне, высокомерной гордячке, выше всего прочего ставящей свой ум и умение видеть людей насквозь, сомнений не возникает.

Свежее июльское утро отличалось от других таких же утр только тем, что по всему городу валялись поваленные ночным ураганом тополя. Ужасно хотелось выбраться куда-нибудь на озеро, посидеть на прибрежном камне, послушать воду, освободить голову от мыслей, отдохнуть от всех и от себя. Но впереди был последний рабочий день перед отпуском, не суливший ничего особенно увлекательного: нужно было принять пересдачу экзамена у одного нерадивого и довольно серого, на мой взгляд, индивидуума, неизвестно как попавшего в студенты истфака.

лекцияМне он запомнился довольно отталкивающей глумливой внешностью и вечными кривляниями на тех немногочисленных лекциях, которые он удостаивал своим посещением. К сожалению, моих лекций и семинаров он не пропускал, сидел на галерке и старался привлечь всеобщее внимание какими-нибудь дикими выходками. Как-то принес на лекцию под одеждой крысу и периодически взвизгивал и подпрыгивал, когда она, пытаясь выбраться, щекотала его своими усами и лапками. На месте деканата я бы давно его отчислила за неуспеваемость, но, будучи только на своем месте скромного ассистента кафедры отечественной истории, вынуждена была выслушивать дикий бред во время многочисленных пересдач экзамена по курсу «История Древней Руси».

В аудитории мы были одни. Даже самые ленивые студенты к этому времени старались подтянуть свои хвосты, чтобы не париться посреди звенящего жарой июля в душных университетских коридорах. К моему удивлению, на этот раз он был очень строго, даже элегантно одет, серьезен и заметно волновался. Отвечал хорошо, подробно и ориентировался не только в материале билета, но и в истории вопроса в целом. Он оказался обладателем низкого,  приятного, какого-то обволакивающего голоса и глядел мне прямо в глаза спокойно и завораживающе.

Открыв зачетку, чтобы поставить «отлично», я зацепилась глазами за его имя (до сих пор знала лишь фамилию). Терентий… Терентий?!

И вот тут-то и случилось нечто, над разгадкой коего бьется мой бедный мозг в течение уже без малого пятнадцати лет: в ушах раздался отчетливый удар грома и сверкнула молния. Немедленно уплыла куда-то аудитория. Вместо нее я увидела хрустальный дворец моих принципов и жизненных установок, любовно и тщательно возводимый годами, который на моих глазах рушился и, звеня бесчисленными осколками, сверкая алмазными гранями, с оглушительным звоном сыпался на мою несчастную голову. Разум отказывался повиноваться. Сердце застряло в горле. А в голове билась единственная мысль: отныне я не могу жить без этого мальчика. В ужасе сидела я перед ним, не смея поднять глаз, и мысленно молила только об одном: уйди, пожалуйста, уйди, иначе я не смогу сохранить приличий.

Об остальном можно рассказывать лишь психиатру.

Решив навсегда излечить меня от гордыни и самомнения, судьба не позволила мне сохранить лицо. Более всего ужасало, что я не в состоянии себя контролировать. Я не могла оценить, насколько мое жалкое состояние бросается в глаза. Осознание абсурдности происходящего одновременно с параличом воли и невозможностью сопротивляться одному страстному желанию — любой ценой оставаться рядом с ним, — окончательно сломали меня.

Я чувствовала, что мне как будто перебили хребет, вынули внутреннийразум не повиновался стержень. В одно мгновение я лишилась целей, желаний, интересов. Больше не нужны были родители, друзья, аспирантура, работа. Единственным смыслом и целью стал Он и моя катастрофичная любовь к нему.

Главной ее приметой была постоянная острая боль в груди. Невыносимая, но сладостная. Расстаться с этой дорогой болью было бы величайшим несчастьем. Все самые пафосные и велеречивые воспевания этого чувства поэтами Средневековья и Возрождения, все самые нелепые в своей преувеличенности описания обмороков при взгляде на предмет любви или впадения в экстаз при виде одного волоска с его головы больше не казались игрой воображения или следствием богатой фантазии. Все это оказалось истинной правдой.

Правдой оказалась, к несчастью, и моя полная, рабская от него зависимость. Я не хотела выходить из дома, потому что он мог неожиданно прийти или позвонить. ожиданиеРазминуться с ним было выше моих сил. Я сидела в тишине, с задернутыми шторами, обхватив колени и крепко прижав их к груди, что позволяло не так остро ощущать боль, отныне поселившуюся там. Единственным моим занятием стало ожидание. Напряженное ожидание, до боли в ушах, телефонного звонка или шагов в подъезде.

Я не хотела никого видеть, кроме него. Мне не о чем было говорить с другими.

Я не могла больше читать книг, слушать музыку, смотреть фильмы.

Я почти перестала есть. На жизнь у меня не было сил.

Он приходил каждый день на час-полтора, и вместе с ним возвращалась жизнь. Я с изумлением и восторгом открывала в себе вещи, на которые, как мне казалось, не была способна. Лицо, застывшее, как маска, мертвые, пустые мои глаза внезапно включались как прожектора, когда я вдруг видела его в толпе и, видимо, излучали потоки света и счастья такой мощности, что прохожие оборачивались. Повторюсь, что я никак не могла скрыть происходящее со мной от любопытных глаз (это жестоко меня травмировало), потому что глаза светились независимо от меня, я физически чувствовала, как внутри щелкает выключатель, но хозяином его была не я.

Если он дотрагивался до моей руки или колена, через меня шел электрический разряд. Удивляюсь, что его при этом не било током.

Если он сообщал, что завтра не придет, я впадала в состоянии, близкое к летаргии. А попросту говоря, засыпала (сон был единственным лекарством от боли ожидания, сжигавшей меня изнутри) и могла спать сутками.

Аспирантуру я бросила, по причине невозможности думать о чем-нибудь другом, кроме него. По той же причине пришлось оставить и работу на кафедре. Научная карьера — заветная мечта со школы — была выброшена на свалку. Я отлично понимала, что на ту же свалку выброшена и я сама, — всё, чем я жила и чем дорожила.

Разумеется, Терентию не нужны были ни моя сумасшедшая любовь, ни я сама. Его забавляло, что он внезапно стал властителем дум когда-то гордой и самодостаточной личности, от которой в прошлом зависел сам. Ему нравилась игра во всемогущество, когда одной улыбкой или недовольным движением брови он заставлял мою душу петь или замирать в отчаянии.

Страшнее всего, что я все понимала. Разум мой не ослабел. Он только потерял свои командные полномочия. Осознавая всю унизительность своего положения, я не ощущала унижения. Гнев, гордость, достоинство покинули меня. В мозгу билось истеричное «что дальше?»,  в душе — панический страх от одной тени мысли, что больше Его не увижу.

Но судьба не хотела меня убивать, а только проучить.

Терентий ушел к молодой, красивой, интересной. И это было правильно. А я тогда поняла, что такое «света белого не взвидеть» и на пять лет погрузилась в черную меланхолию. Но нашлись люди, подобрали, обогрели, организовали мне непыльную работенку в одном кефирном заведении, где в тишине и прохладе заставленного книгами кабинета я приходила в себя и извлекала корень из всего со мной происшедшего.

Поскольку за это время я сошла на нет не только духовно, но и физически, моя массажистка в приказном порядке отправила меня в спортзал наращивать мышечный корсет, в противном случае грозя тем, что позвоночник сломается под собственной тяжестью. Мой тренер, вошедший лет десять назад в десятку призеров на общероссийском первенстве бодибилдеров и посему именовавший себя не иначе, как «шестое тело России», рьяно взялся за создание моей новой фигуры. И действительно, если учиться жить заново, то новое тело просто необходимо, чтобы было где возрождаться душе.

Я должна была стать сильной. Назло себе и своей любви, превратившей меня в тряпку. Прежде всего надо было изгнать все воспоминания, загрузить свои мозги и тело так, чтобы ни одна мысль о нем не имела бы ни малейшего шанса прокрасться в мою бедную голову.

После работы я бежала в спортзал, потом на английский или французский в зависимости от дня недели. Перешла только на ходьбу, полностью отказавшись от общественного транспорта. прогулка под дождёмЯ упивалась процессом ходьбы так, как будто встала после многолетней комы. Капризы погоды не пугали меня: и в ливень, и в сорокоградусный мороз, и в экстремальную жару я бежала по улицам, с восторгом вдыхая запахи мокрого асфальта, пыли, молодой листвы или первого снега, словно видела все это впервые. И забрасывала, забрасывала, забрасывала землей пожар своего безумного чувства.

Последние пятнадцать лет я утрамбовываю землю над могилой своей любви. Впрочем, иллюзий я не строю: она — птица Феникс, готовая в любой момент вырваться на свободу. Вот только тогда утрамбовывать землю будут уже надо мной.

Спасибо за то, что решили поделиться записью:


Еще статьи

Вы можете оставить комментарий, или Трекбэк с вашего сайта.

Комментариев к записи: 4

  1. Татьяна:

    Лиза! Благодарю Вас за рассказ.Очень поразил.Метаморфозы любви-удивительны,это правда.Есть небольшой опыт у меня,как раз ,связанный с любовью моего мужа к другой женщине,хотя мы и не в разводе,и продолжаем жить вместе с мужем,но,сумашедшая их любовь друг к другу,меня обескураживает.Всего Вам доброго.

    • Лиза Юрак:

      Спасибо Вам, Татьяна, за добрые слова. Удачи Вам, сил и мужества, чтобы справиться с любой ситуацией, которую подбрасывает жизнь.

  2. Ольга:

    Как хорошо я это знаю! И как похоже это чувство проходит по моей жизни уже 30 лет. Но, слава Богу, оно взаимно. Тогда, в далеком 81-ом все это началось. Расстались, т.к. Ему надо было продолжать образование, а я была семейной да и гораздо старше.
    В течение всех этих лет обязательный звонок в Новогоднюю ночь.
    2 года назад нашли друг друга в интернете. И словно и не было этих разделивших нас тридцати лет. Каждое утро несколько слов по интернету, и этого достаточно, чтобы радоваться новому дню.
    И ничего невозможно отменить. И забыть тоже невозможно. Так бывает! И это счастье!

  3. Кира:

    Этот рассказ мне очень понравился. Великолепный стиль, точные метафоры, правильный порядок повествования. Видно, что автор все сам прочувствовал и сумел передать свои чувства читателям. Но не дай Бог никому такого пережить!
    Любовь капризна и обидчива. Она никому не позволяет смеяться над собой и, тем более, отрицать сам факт ее существования. Она мстит.
    Мне не раз приходилось видеть людей, находящихся уже в преклонном возрасте, которые, услышав фразу «несчастная любовь» непонимающе пожимали плечами. «Люди дурью маются. Придумывают всякую ерунду!» Толстокожие! Если они сами не в состоянии понять, что это за чувство, как могут так говорить о нем?

Оставить комментарий

WordPress: 11.32MB | MySQL:79 | 0,180sec